Танцуя на шелке

© Аше Форет

Саша

- Саша Лебовски, 17 лет, авария возле студгородка Строуберри-парк.
- Состояние?
- Тяжелое. Нестабильно.
- Давление?
- 70 на 40.
- Пульс?
- 65 и снижается.
- Что с ним? Какие повреждения? Мик, Сара, готовьте операционную! Быстро!
- Множественные переломы… Разрыв… Кровотечение…
Вдруг голоса начинают прерываться, а потом и исчезают совсем – наваливается глухая, черная, душная тишина… Внезапно нестерпимо яркий свет так врезается в глаза, что хочется кричать. Но он не может. Он не в состоянии даже пошевелиться, зажатый в фиксирующем воротнике, в шинах, обмотанный трубками капельниц. Поэтому только слабо стонет.
Больно! Так больно…
В уголках его глаз скапливаются слезы. Он хочет поднять руку, но понимает, что не чувствует ее. И тут вдруг снова слышит голоса. Они говорят странные, незнакомые слова, и все повторяют: «Кубиков… Кубиков… Кубиков…» Он не понимает их, и от этого становится еще страшнее, еще невыносимее…
Но вдруг раздаются ясно различимые, четкие слова:
- Погибшие?
- Нет! Слава Богу, нет! Остальные, можно сказать, отделались легким испугом. Этому парнишке повезло меньше всего, он забыл пристегнуться. Покатались, называется! Хоть бы правила сначала почитали, идиоты малолетние! Была бы моя воля…
Почему его так трясет?
Металлический звук… Колесики по пластику… Словно его везут куда-то…
Больно! Нет!!! Не трогайте! Нет!!! Не надо здесь!!! Только не руку… Пожалуйста!
Он начинает биться, кричать в голос, задыхаясь от слез. Кто-то держит его, рядом раздаются громкие взволнованные голоса:
- Где Ирвинг, черт побери?!!
- Торн, срочная операция!
- Где тебя носит, Тори?!!
И уже спокойное, бархатистое, обращенное к нему:
- Ну, что случилось, малыш?
Кто-то склоняется над ним. Он совсем не видит лица за голубой повязкой, только глаза – добрые, улыбающиеся карие глаза, с лучиками морщинок в уголках. Они внимательно смотрят на него и мягкий, низкий, приятный голос ласково повторяет:
- Все будет хорошо! Не плачь! Сейчас ты поспишь немного, а потом, когда проснешься, будешь совсем, как новенький. У нас, знаешь, какие мастера…
И он верит ему, верит безоглядно… Успокаивается, затихает… И боль словно отступает куда-то… Он смотрит в эти глаза, слушает этот голос, дышит этим светом, этим теплом…
Только не уходи! Не уходи…
Но в ушах уже стремительно нарастает какой-то шум… И его странно отяжелевшие веки опускаются, скрывая весь мир во тьме…
После операции было плохо. Очень плохо. Наркоз отходил тяжело, с галлюцинациями, с рваными, красными всполохами, мелькающими перед глазами. Нечем было дышать. Было больно, сильно тошнило и очень хотелось пить. Когда он более или менее пришел в себя, медсестра, ухаживающая за ним, сказала, что несколько дней ему нельзя будет шевелиться. Он хотел спросить, что с ним, но побоялся услышать что-нибудь плохое и потому промолчал.
Она делала ему уколы, меняла повязки, помогала ему в таких вещах, что ему хотелось навсегда забыть о том, что это было. Но он терпел, терпел все. Потому что ждал. Ждал того человека, чьи глаза и голос спасли его. Он вглядывался в лица каждого из врачей, что заходили к нему, стараясь увидеть, найти, вспомнить. Но это были совсем другие люди, их голоса звучали по-другому, а взгляды не говорили ему ни о чем.
Но он знал, знал, что он придет – его Ангел.
И он пришел. Через несколько дней, утром, когда в окно светило совсем по-летнему жаркое солнце. Сел рядом на постель, прикоснулся сначала к запястью, потом к лицу – заботливо, почти нежно, и у него были такие теплые руки… Он был без маски, и его красивое, благородное лицо, освещенное солнечными лучами, показалось Саше сияющим изнутри каким-то необыкновенным светом. Его глаза все также улыбались, он говорил какие-то слова своим добрым, ласковым голосом, и Саша был счастлив, по-настоящему счастлив, даже не вслушиваясь в то, что тот говорил ему.

Он быстро шел на поправку. Вскоре ему разрешили садиться, а потом и вставать. Он делал все, что ему говорили, послушно принимал лекарства, терпел уколы, процедуры и перевязки, живя все это время только приходами своего Ангела. Он стыдился своего вида, жутких кровоподтеков по всему телу, гипсов и повязок и хотел поскорее выздороветь, только лишь для того, чтобы понравиться ему. К нему приезжали друзья и учителя, однажды даже заехал отчим. В их присутствии он держался, изо всех сил стараясь не показывать своего нетерпения. Ведь его в любую минуту мог навестить ОН, а, увидев, что у него гости, просто развернуться и уйти, не желая мешать.
Потом от своей медсестры он узнал, что Ангела зовут Торн Ирвинг, что он работает каждый третий день, что он самый красивый врач во всем Центре, и что по нему сходит с ума половина как женского, так и мужского состава практикантов и стажеров, а может быть, и не только они. Какое-то время стал даже плохо спать, мучаясь какой-то детской ревностью и непреодолимым желанием все время быть рядом.
Время шло. И чем сильнее Саша болел душой, тем стремительнее он выздоравливал телом. Он был одержим, и эта его одержимость позволила ему быстро восстановиться после тяжелых ран. Но она же и сыграла с ним злую шутку – его Ангел забыл о нем. Он стал приходить все реже и реже, а потом и вовсе перестал навещать его. Заметив это, Саша стал сам искать встречи. Сначала в коридоре, куда уже мог выходить, потом, когда стало лучше, пробираясь тайком на кафедру, где тот иногда проводил лекции для практикующих студентов. Сидел в уголочке, абсолютно ничего не понимая, но с таким восторженным наслаждением слушая его голос, что, порой, кружилась голова. Торн видел его, но оставался холоден и ничем не показывал того, что помнит его.
И однажды, осмелев, Саша позволил себе подойти к нему и первым заговорить. Но Торн посмотрел на него непонимающе, словно не помнил, ответил что-то безразлично-спокойное и пошел дальше. Саша остался стоять посередине коридора, задыхаясь от обиды и боли. Всю ночь проплакал в подушку, отчего на следующий день поднялась температура, но все равно не оставил своих попыток. Чем дальше отдалялся от него его Ангел, тем отчаяннее он стремился к нему, тем настойчивее искал его расположения. По отделению поползли слухи, медсестры перешептывались и с сочувствием смотрели на несчастного влюбленного мальчика, кто-то даже попытался поговорить с Торном, но тот только усмехнулся и ничего не сказал. Больше он не приходил проведать его, а, встречая где-то, даже не узнавал. Идя по коридору, нарочито смотрел в сторону, словно не видя устремленных на него глаз мальчишки, который, буквально, ловил каждый его отстранено-скользящий взгляд. Саша ходил за ним, сидел на его лекциях, тщательно готовился к каждому дню его дежурства, дышал и жил только раз в три дня, но все было бесполезно. Торн был равнодушен и не замечал его любви.
Так прошел месяц, а за ним – и все лето. На дворе был конец августа, когда врач сказал Саше, что послезавтра его выпишут. Мальчика охватила такая неконтролируемая паника, что он смертельно побледнел.
- Что с тобой, Саша? – спросил пожилой хирург. – Тебе нехорошо?
- Нет, все… все в порядке… спасибо… - пробормотал тот, извинился и выбежал в коридор, слегка прихрамывая.
В своей комнате он, буквально, упал на постель и расплакался. Как же так?! Почему сейчас?! Как он будет жить теперь?! Вошла Рита, его медсестра. Он вцепился в нее двумя руками, впился в нее болезненным взглядом.
- Меня выписывают! – вскричал он так, словно его приговорили к казни.
- Здорово! – ответила та, стараясь не подавать вида, что понимает причины его ужаса.
- Ты не понимаешь!
- Успокойся, все я понимаю.
- Что мне делать, Ри? Что же мне делать! Что?!!
- Он дежурит завтра. И если хочешь, я попробую достать номер его телефона.
- Да-да! Пожалуйста… Пожалуйста, я прошу тебя!
Саша прижался к девушке, пряча заплаканное лицо на ее плече. Она ласково погладила его по голове и улыбнулась:
- Какой же ты дурачок! Глупый влюбленный дурачок! Давай, возьми себя в руки, умойся и одень что-нибудь потеплее, через десять минут я зайду за тобой, и пойдем, прогуляемся.
- Хорошо. Но ты обещаешь мне?
- Обещаю-обещаю, не волнуйся.
Она, и правда, принесла ему вечером небольшой клочок бумажки, на котором был записан номер. Он аккуратно свернул ее и убрал в нагрудный карман, словно самую дорогую в мире вещь.
А на следующий день, в последний за все время его болезни день дежурства Ирвинга, он вошел в его кабинет. Тихо прикрыл за собой дверь и только потом произнес:
- Мистер Ирвинг, можно мне войти.
Тот сидел за столом, что-то записывая, но услышав голос, обернулся. Увидев Сашу, нахмурился и произнес как можно более беспристрастно:
- Заходи.
Саша подошел к столу, хотел сесть, но не решился и так и остался стоять рядом.
- Ты что-то хотел? – спросил Торн, снова возвращаясь к своим записям.
- Да! – тихо проговорил мальчик, разом позабыв всю тщательно продуманную за ночь речь. – Я хотел… хотел сказать, что…
- Ну? – раздраженно поторопил его врач, поднимая голову и глядя на него в упор.
- Завтра меня выписывают.
- Что ж, полагаю, это хорошо. Поздравляю!
- Хорошо? Нет! Нет!!! Это же значит… значит…
- Это значит, что ты выздоровел.
- Нет! Это значит, что мы… что я… что я не смогу больше видеть Вас…
- Послушай, Саша! – Торн устало вздохнул. – Я хочу сказать тебе одну вещь.
- Да? – мальчик весь подался вперед, глядя на лицо сидящего перед ним человека со смешанным чувством восторга, тревоги и ожидания чуда.
- Лучше бы тебе выбросить все эти глупости из головы. Нет никакого «мы», и никогда не было. Я – врач, ты – мой пациент. Ты выздоровел, я немного помог тебе в этом. Это – хорошо! Но это – моя работа, и не более того. Остальное – плод твоего разыгравшегося воображения.
- Нет! – Саша затряс головой, словно не желал его слушать. – Все не так! Не так…
В этот момент в кабинет кто-то вошел. Торн поднялся, отдал какую-то папку, но, проводив коллегу, обратно за стол не сел, а, наоборот, открыл дверь и встал рядом с ней.
- Надеюсь, тебе больше не придется попасть сюда! – сказал он спокойно. – Извини, но мне нужно работать!
Саша хотел еще что-то сказать, но, натолкнувшись на жесткий взгляд карих глаз, закусил губу. Глаза его наполнились слезами, но он сдержал их и, молча, вышел из кабинета.