Живые и мертвые

© Menthol_blond

1.
--- Миша, это что еще за нахуй?
У режиссера Юльки Грабовской опухшие ноги. И стоптанные тапки сорок первого размера. Тапки без каблука, в девичестве мокасины. Во время беременности -- самое оно.
Режиссер Юлька на седьмом месяце. Я очень хочу ее убить.
--- Белявский, мать твою три раза об колено, ну что же это за бордель?
Миша Белявский -- это я. На хуй и об колено -- это моя работа.
Официально, на свежеотпечатанной визитке, на сером глянце красными буквами это называется "руководитель отдела по связям с общественностью". Пресс-менеджер. Царь и бог разномастной шушеры, именующей себя "музыкальными журналистами". Но это будет потом.
В том далеком потом, когда мы пробьем чарты и двадцатки, порвем толпу на "Нашествии" и "Максидроме", возьмем штурмом "Олимпийский" и "Октябрьский". Когда наши мальчики припрут Толяну "Грэмми" и он торжественно швырнет ее в сортир... В этом доблестном будущем я стану ленивым голосом огрызаться на собратьев по перу, устраивая эксклюзивные интервью и объявляя о началах прессух. А наша секретарша Женечка, мечта пожилых таксистов и подъездных обсосов, пойдет между штативами и бета-камами со пачкой релизов, как с подносом, на котором выстроились стопари водки. Это будет. Этого не может не быть...
--- Миш, ну я же просила! Ну что за... -- Грабовская повторяет саму себя, но уже беззлобно и почти бездарно.
В темноте, за пределами софитов, за границами черных проводов, за рельсами операторской тележки, коробками с реквизитом и пластиковыми креслами отчаянно звонит чей-то запрещенный мобильник.
--- Ну я кому говорила -- "Тишина на площадке?! Чье? Какой мудила включил эту... -- Грабовская затихает и начинает расстреливать глазами съемочную группу.
Наши чертовы мальчики переминаются на сцене. Тертая джинса, покоцанные гриндера, продранная на локте косуха... Подъездная шпана, короли помойки... Группа "Живые". Сейчас мы с Грабовской их убьем.
Мобила наигрывает что-то неприлично нежное. Вивальди, "Времена года". Вступление к "Зиме".
Мальчики топчутся. Неуверенно и слегка напряженно. В отличие от меня они не могут привыкнуть к истерикам Грабовской. Толян усмирил бы ее за три секунды, но сегодня его в студии нет.
Я присаживаюсь на поручень пластикового кресла, опираюсь локтем о короб с гримом. Софит высвечивает сцену. Псевдо-сцена в псевдо-клубе. А на ней -- наши псевдо-звезды. Группа "Живые". Мечта Толяна. Память Олега. Воплощение моих текстов. Наш проект.

Это была нереальная идея, родившаяся... О е-мое, еще в середине девяностых. В те золотые времена, когда пачка "Мальборо" стоила шесть с половиной тысяч рублей, в "трубе" под Тверской еще не висела мемориальная доска "Жертвам теракта", президент говорил "Понимаешь...", а с Крымского моста нельзя было разглядеть Церетелевского уебка со штурвалом на хую.
Нам было восемнадцать и мы были гениальны.
Я понятия не имею, где родилась идея Толяна. То ли мы сидели на Твербуле и жадно глушили себя пивом, то ли перлись по пресловутому Крымскому мосту до самого Нескучного, передавая друг другу бутылку нереальной кислятины, загримированной под красное вино. Возможно, мы просто торчали на чьей-то кухне, допивая водку, а метро должно было открыться только через пару часов... Мы столько раз обсуждали чертову идею. Мы играли в нее, мы напоминали сумасшедших. И вот теперь Толян делает из этого проект.
Группа "Живые". Тогда это называлось по другому. И петь в ней собирались мы сами -- я, Толян и Олежка-Олег, еще не искушенный крышей шестнадцатиэтажки, не вписавшийся на Митинском кладбище, между прабабушкой и дедом.
Мы тогда часто говорили о смерти. Рок-энд-ролл мертв, а я еще нет... Мы орали Летова и презирали БГ. Мы хотели играть. И тогда я писал тексты.
Мы распределили роли. Толян упоительно косил под Кинчева, мне выпал молодой Шевчук, а Олежка-Олег согласился стать Цоем. Мы играли в рок. Мы хотели быть звездами.
Игра затихала и вспыхивала, как неровное пламя спички на пропитанной московским октябрем трамвайной остановке. Мы верили, что порвем на части "Олимпийский", мы принимали прохожих за фанатов и ставили маркерные закорючки на собственных фотографиях. У нас была одна гитара на троих. Мы были живыми.
К пятому курсу я уже настукивал первые репортажи в расхристанную ежедневную газету. После третьей пары на прессуху, оттуда в редакцию, и до ночи три тысячи знаков на третью полосу. Толян, ушедший администратором в окраинный клуб, сроднился с серой шкуркой делового костюма. У Олежки, который теперь был единственным хозяином гитары, оставался месяц до козырька шестнадцатиэтажки.
Затухшая игра набрала обороты. Мы еще мечтали.
Оно ушло так же стремительно, как и пришло. Со звонком олежкиной матери, с цветочным мусором на полу похоронного автобуса, с первой черной рамкой в записной книжке.
Я оставил это на память. Толян решил сделать из этого проект.
Полгода назад, когда он позвонил мне в редакцию (до планерки три минуты, где заявка на полосу, вашу мать...), я чуть было не послал его ко всем чертям. Может и послал.
Но идея была хороша. Идея была живая.
--- В общем, берем трех пацанов, понимаешь... Воплощенный типаж. Один -- громила с Нижнего Тагила, типа байкер. Пиво, девочки, "Харлей". Другой -- как пионерчик со Старого Арбата, стена Вити Цоя, феньки на руках. Третий -- чуть приблатненный, ну как из детской комнаты милиции. Чтоб пожалеть захотелось. У каждого своя байка, свои песни. И они молодые. Лет по семнадцать. И мы делаем из них проект. Не попсу, а рок-группу. Старая традиция, классический подвал, но на нынешней технике. Пишем альбом, запускаем раскрутку, все дела... -- из голоса Толяна ушли привычные нотки топ-менеджера, заплескался старый рок. Я мотнул головой:
--- А потом они вырастают и идут на хрен...
--- "Поздравляю тебя, Шарик, ты -- балбес..." Миша, они никуда не идут. Они вырастают и становятся личностями. Каждый -- звезда, а вместе -- созвездие. Они растут вместе с фанатами. Их тексты растут, техника. И я расту.

И ты.
И Олег.
И мы живые.
Я оглядывал стол, погребенный под завалами редакционной макулатуры. В бумажном море подавал сигналы бедствия мобильник. На моем кабинете висела табличка "Руководитель отдела информации".
Мне очень захотелось жить.

Я не знаю, где Толян взял этих троих. Это было еще самое начало проекта. Я парился на основной работе, лениво коцал книжные рецензии в глянцевый женский журнал и иногда писал авторскую колонку. Толян к этому моменту вырос из серых костюмов, снюхался с какими-то киношно-продюсерскими кентами и гордо именовал себя "офисным планктоном". Наш курс дал неблагодарному человечеству четырех пиар-менеджеров, массажистку, дюжину домохозяек, политолога, пяток журналистов, продюсера, одну учительницу русского языка и олежкину могилу на Митинском кладбище.

2.
Вивальди все еще плещется за гранью съемочной площадки. Грабовская устало смотрит мне в глаза.
-- Миш, ну кто за тишину отвечает, ты или я?
Я не отвечаю за тишину. Я отвечаю за журналистов, которых пока еще нет, за рекламные листовки, за пресс-пакет, за аннотацию к диску, за... Я отвечаю за этот чертов проект.
Я хочу убить Грабовскую.
-- Юля, извини меня, пожалуйста...
Вивальди переходит на второй круг.
Мы все на пределе. Нам осталось доснять этот чертов клип и запустить проект. В это уже почти никто не верит.
В черном зале пиликает электронная скрипка. Оплакивает мечту.
Режиссер смотрит в темноту. Как капитан тонущего суда. Режиссер Грабовская, старше меня и Толяна лет на десять. В ее анамнезе двое детей от двоих мужчин, два десятка киношно-музыкальных премий и умение делать конфетку из любого подручного поющего мусора.
Я отвожу глаза и начинаю разглядывать наш поющий мусор.

Три фигуры на черной сцене. Три типажа. Демонические мальчики, брутальные и мужественные. Трогательные наглые щенки -- аккурат такие, чтобы выбить слезу умиления из олдовых рокеров и розовые слюни из готичных девочек.
Непроницаемо-мрачный и слегка заспанный Паша. В черных очках блеск "Харлея", на морде железобетонная уверенность, на шее -- ремень гитары. Жесткая складка бровей, мягкий изгиб рта, каменные мускулы. Упертый как черт.
Русоволосый пофигист Витька. Эдакий былинный богатырь. Не хватает только окладистой бороды и верного конька-горбунка. Вместо плуга и сохи -- микрофонная стойка и раззявленная пасть синтезатора. Пока клавишник от Бога -- а там посмотрим. Характер мягкий, вкус дурной -- как у светлого пива.
Солист Юрка, темная лошадка. Пока он больше похож не на взмыленного рысака, а на бестолкового жеребенка. Мудрость ближнего Востока в раскосых матовых глазах. Краса и гордость Центрального детского хора. Мечта сутулой отличницы с первой парты. Таких томных мальчиков рисуют на обложках тетрадей, заштриховывая им ресницы черной гелевой ручкой.
Именно этим троим придется воплощать нашу мечту. Отыгрывать новое поколение рокеров. Мстить миру за меня, Толяна и Олежку, который уже точно не будет звездой.