Предновогодняя история

© О.Садей

Я жил так же, как многие в моем родном городе. Простая работа в офисе с бумагами, пьянки по пятницам до вечера субботы, редкие связи без особых привязанностей... Только я при всем этом еще и писал. Писал короткие рассказы-зарисовки про однополую любовь и публиковал их во Всемирной Паутине, вполне осознавая, что большая часть потенциальных читателей их никогда не увидит. И изнывал от тоски... Меня ничего не интересовало, даже эти мои сказки, непременно – со счастливым концом. Было просто тускло...
Связь с родителями я оборвал еще тогда, когда мне впервые высказали за то, что я патологически асексуален, еще года три назад... С тех пор много изменилось, появились в моей жизни и девочки, и мальчики, но все, как один – на одну ночь. Я не мог привязаться к кому-либо, ну просто не получалось. И от этого было еще больнее, еще горше. Хотелось выть на луну...
Да, я слабый человек, не желающий бороться. Ну просто... Незачем мне жить, все, что мог, я уже сделал. Я так считал. Посему – попрощался с постоянными читателями, улыбнулся себе в зеркало и вскрыл вены. Сначала было немножко больно, а потом ничего...
Когда я пришел в себя в больнице, то было гораздо более обидно. Как оказалось, это одна из бывших приперлась в гости, а тут картина Репина «Приплыли» – дверь открыта, хозяин квартиры уже посинел и кровью истек... В общем, увезли, реанимировали. Я, помнится, тогда еще решил: не судьба, значит, есть у меня еще какое-то дело на этой грешной Земле.
И стал выздоравливать.
Вскоре меня перевели в обычную палату, да тут какое-то осложнение... Лежал я долго. Соседи по палате менялись калейдоскопом: все уходили и приходили, не задерживаясь особо. А потом появился какой-то мальчишка, к которому не прибегали родители и приятели, и который так же, как и я, слегка задержался в больнице. Медсестра, странно поглядывая на него, сказала, что он такой же неудачник-самоубийца, как и я, только я исправился, а он все еще думает об этом деле. И что зовут его Леня. А потом забрала у меня новые рукописи, пообещала набрать и выложить в Сети... Как оказалось, прожить мне без моего так называемого творчества было нереально.
А еще медсестра говорила, что Леня из их персонала, бывший студент медвуза, знаком с половиной больницы. И в самом деле: к нему часто заглядывали врачи и сестрички, что-то говорили... Он даже смеялся, отвечал. А потом снова подолгу лежал, уставившись в потолок и не обращая ни на что внимания. Потом та самая медсестра, Анечка, принесла ему какие-то распечатки, а мне – отзывы на мой последний рассказ... История в стиле фентези про вампира и человека вызвала десятки откликов, в большинстве своем – критических, мол, вы нагло пренебрегаете всеми нормами вампирской культуры и все такое... Я посмеялся и отдал Ане новую работу. А через пару вечеров Леня впервые за весь срок нашего «заточения» обратился ко мне.
- Это ты написал? – он протянул мне ту распечатку, которую принесла ему Аня. Я бросил взгляд на листы и кивнул. Одно из первых, слабеньких, на мой взгляд, но людям нравится. Вот и ему, похоже, понравилось. – Красиво.
- Спасибо.
Вот и все. Он потом читал еще что-то из моего, кое-что записывал в трогательный блокнотик со спящей кошечкой. Аня, увидев этот блокнот, перекосилась и шепотом пожаловалась, что именно в этом блокноте написал свою предсмертную записку. Я дождался, пока она уйдет, и попросил у Лени блокнот, посмотреть... Он пристально посмотрел на меня и кивком разрешил. Там и в самом деле была записка; стандартный текст, как это часто описывают в любовных романах: люблю, простите, больше не могу и все такое. Он смотрел на меня, пока я читал, смотрел своими странными и немного страшными светло-серыми глазами, смотрел безо всякого выражения, как кукла.
- Как?
Он понял, о чем я спрашивал и молча показал руки. От локтя к запястью тянулись длинные шрамы, да и в целом руки были порядком расцарапаны. Закусил губу, когда я провел пальцем по темному еще следу. В этот момент вошла Аня... Потом долго ругала меня за то, что я касался этих шрамов, дескать, они могут разойтись и тогда придет Ленечке песец пушистый с потомством. А сам Леня после этого, кажется, стал гораздо более доброжелательно относиться ко мне, спрашивал о чем-то...
Спустя еще пару дней к нему пришли. Судя по тому, насколько эта женщина была на него похожа и насколько была старше – либо мама, либо тетя. Он побледнел, через проход сжал мою руку, умоляя остаться. Я остался. Пересел к нему на кровать, обнял за плечи, наклонился, шепча что-то успокаивающее на ушко. Женщина презрительно смотрела на нас обоих и, подойдя, замахнулась для удара:
- Ты опять, щенок?! – ее рука ударилась о мою ладонь, закрывшую щеку Лени. Мальчик сжался в моих объятиях, будто хотел спрятаться от женщины. – А ты еще кто?
- Пациент, - я улыбнулся. Холодно, почти отстраненно, глядя прямо на нее: в такие же светло-серые глаза, как и у мальчика, дрожащего в кольце моих рук. – А Вы?
- Я мать этого малолетнего извращенца! – женщина сорвалась на крик. Леня снова сжался, пряча лицо у меня на груди. – Какого черта ты обнимаешь моего сына, ты... – она осеклась. Леня замер, а я расслабил сжатую в кулак руку. За спиной женщины беззвучно открывала рот Аня и один из докторов, пожилой уже профессор Афанасий Павлович. Профессор тяжело вздохнул и подошел к женщине:
- Лидия Васильевна, будьте добры, покиньте палату.
- Заткнись, старый хрыч! Какого черта вы его спасали?! – Лидия повернулась, на миг выпуская из вида и меня, и Леню. Мальчик мгновенно перебрался на мою кровать (по моей настойчивой просьбе, выраженной в виде пинка под место, на котором нормальные люди сидят, а он ищет приключений), а я замер в проходе.
Афанасий Павлович прокашлялся, сцепил руки в замок.
- Я вынужден настаивать. Ваш сын был против Ваших посещений.
- Мне наплевать! Он позорит всю семью своими наклонностями, эта мразь ложится под каждого мужика и свидетелем этого были вы оба! – ноготь с длинным острым ногтем, покрытым лаком кроваво-красного цвета, ткнулся в мою сторону. Я недоуменно уставился на столь уже удивленного Афанасия Павловича, а Аня сморщилась, выразительно проводя ребром ладони по горлу.
- Лидия Васильевна, - мой голос звучал вкрадчиво и с некоторой долей очень ненатурального уважения. – Сделайте одолжение, идите на... – указание последовать лесом женщина восприняла в штыки. А в ответ на подробное объяснение альтернативного пути, цитирую, «задом до Парижа с пригородами», в полголоса предложенный Аней, побагровела и молча открывала и закрывала рот, как рыба, вытащенная из воды. Я слышал сзади прерывистое дыхание Лени, хватала ртом воздух его мать, одобрительно улыбалась мне Аня, прижимающая к себе очередную порцию распечаток. Видимо, принесла чтиво Лене.
- Ты! – этот же самый ноготь ткнулся в мое плечо. Я демонстративно приподнял брови, скосил на него взгляд. – Какого черта ты заступаешься за этого мальчишку? Неужели так понравилась его молодая блядская задница?
- Не могу ответить на ваш вопрос, потому как не знаю, - я мило улыбнулся. – И все же рекомендовал бы вам выйти и не заставлять меня прибегать к грубой физической силе.
Странно, наверное, смотрелось. Небритый мужик в спортивных штанах и футболке стоит, улыбаясь, напротив разъяренной бабы размером с маленького носорога, чьи телеса затянуты в пронзительно-розовый костюм. А где-то рядом сидит как мышка и только тихонько дышит паренек на вид чуть старше семнадцати лет, не спускающий взгляд с обоих. Только на вид – по паспорту Лене было хорошо за двадцать. Судя по словам Ани, конечно, с Леней мы никогда об этом не разговаривали...
В конце концов я прицельными пинками выгнал ее в коридор, где инициативу подхватил охранник, вызванный Афанасием Павловичем. Аня оставила на моей тумбочке успокоительное и распечатки для Лени, а мальчик долго еще плакал в мое плечо, не стыдясь своих слез и не скрывая их; благо в четырехместной палате нас было только двое.
Он уснул у меня на плече, вцепившись в меня как в спасательный круг. Перепуганный, уставший от всего на свете малыш, не имеющий друзей, которые могли бы поддержать, запутавшийся в себе и чужих... Сероглазый ангел, спустившийся на землю, насмешкой судьбы брошенный в наш жесткий и злой мир. Ангел, ангелочек... Хрупкий, с нежной прохладной кожей, которая казалась серебряной в неверном свете луны и звезд, пушистыми светло-русыми волосами, рассыпающимися веером по подушке и моему телу. Эдакий теплый кусочек беснующейся за окном вьюги – воздушный, невесомый, как хлопья снега.
Я долго поглаживал его плечо, успокаивая, шептал что-то ласковое, дожидаясь, пока он затихнет, и в мыслях впервые за очень долгое время было пусто. Совсем.

Когда я проснулся, давно уже прошло время и завтрака, и обеда, но Аня, загадочно улыбаясь, принесла мне и Лене туго набитые пакеты с едой. Когда я строго поинтересовался, от кого это (я точно знал, что мне никто не стал бы носить передачи в больницу), она только улыбнулась и покачала головой. А Леня сидел на моей кровати, расширившимися глазами глядя на нас и прижимая к груди пакет. Тоненький, почти прозрачный, он откровенно радовался доброжелательности со стороны персонала. И, уходя на таинственные процедуры (я давно уже был здоров и находился здесь потому как), сиял, как начищенная медная монетка. Аня, у которой закончилась очередная смена, сидела со мной в палате и делилась новостями. Снова приходила мать Лени, но охрана не пустила ее даже в холл; меня обираются выписывать... Я расстроился: за два месяца в больнице я успел привыкнуть и к запаху, и к малоприятному виду, и к общей атмосфере. Дома было едва ли не хуже. Аня посоветовала завести кошку, а еще лучше – девушку, и посмеялась в ответ на мою реплику о том, что лучше уж я Леню к себе заберу.
Отсмеявшись, она вздохнула:
- А ведь ему и вправду идти некуда... Его два раза из петли вынимали, вот теперь вены. Боюсь, если мы его отправим домой, то в следующий раз мы не успеем, и все. Мать его ненавидит, отец презирает...
- Я один живу, - я пожал плечами, устраиваясь поудобнее. – Я и на самом деле могу его забрать.
- Тебя не пугает то, что он... – Аня повела плечами. – С мужиками?
- Ань, не смеши меня. Ты же сама мои рассказы набираешь...
- Да, твоя правда... Нет, Олег, ты серьезно?
- Более чем. А когда его выписывают?
- Его – нескоро. Сначала будем долечивать его шрамы, потом у психолога... Потом – как будет, куда идти.
Девушка понуро опустила голову, теребя в руках молнию курточки. Молчание в палате нарушалось разве что только мерным гулом стоящих в коридоре приборов, да тихим дыханием... Аня не поднимала глаз, мне просто не хотелось говорить. В самом деле, я был бы не против того, чтобы забрать Леню к себе. Он добрый, отзывчивый паренек, просто ему пока что не везло.
Предмет моих мыслей появился в палате как всегда неожиданно. Замер у двери, прижимая ватку к сгибу локтя, вопросительно глянул на меня: «Что-то не так?» Я мотнул головой: «Все нормально». Аня обернулась, улыбнулась Лене:
- Все хорошо?
- Да, конечно.
Его тихий, бесцветный голос был уже привычен. Он редко говорил с какими-то другими интонациями, как будто всегда сомневался, а стоит ли вообще говорить что-то. Меня это расстраивало, но Леня об этом не знал; ни к чему ему было это знание. Он не выказывал ко мне особого расположения, так что я сомневался – примет ли он предложение на счет переезда ко мне...
Оставив Леню в палате, мы с Аней вышли в коридор – договорить: Лене слышать нашу беседу было не обязательно. Аня говорила, что он только обрадуется, что он под любым предлогом стремится побыть подольше вдалеке от отчего дома, хотя уехать далеко и надолго не может. А почему – Аня не объяснила, хотя явно знала.
Мы долго еще проговорили о всякой ерунде, и напоследок Аня посоветовала мне наблюдать за Леней: ей казалось странным его безразличие. Но, когда я пришел, Леня, как мне показалось, спокойно спал, а на полу возле кровати были разбросаны распечатки моих рассказов с какими-то пометками шариковой ручкой на полях. Когда я поднял один лист с пола, Леня, не открывая глаз, перехватил мою руку:
- Зачем?
- Посмотреть, - я присел на корточки перед его кроватью, разглядывая его лицо. Спокойное, только чуть подрагивают ресницы, доказывая, что их обладатель отнюдь не путешествует по царству Морфея. Его пальцы пробежались по моему запястью, заставляя выпустить листки.
- Не надо.
- Почему?
Он пожал плечами, открывая один глаз. И снова это ощущение, что меня просветили рентгеном, выявили все подсознательные мысли и пришли к выводу, что это не самый плохой вариант. Светло-серые, стальные глаза с более темной каемкой по краю радужки, поблескивающие в солнечном свете.
- Потому что не надо.
- Ладно, - я высвободил руку. Он немедленно закутался в одеяло, снова закрывая глаза.
- Спасибо.
Я забрался на подоконник, подтянув к груди колени. За окном снова кружились хлопья снега, отголоски недавней метели: была уже середина декабря, до Нового года оставалось семнадцать дней. Наши с Леней тумбочки стояли почти впритык к подоконнику и батарее, и между деревянной стенкой и «гармошкой» проходила как раз моя нога. Леня дремал, свернувшись в клубочек, - так, что было видно только его нос и пальцы рук, сжимающие одеяло.
Мысли роились подобно снежинкам, падающим на подоконник. Не хотелось домой... Хотя я и «исправился», тем более что Аня, помнится, принесла мне множество возмущенных отзывов на мое замечание о возможном уходе из жизни, но было как-то серо, тускло... Я обязательно изменю свою жизнь. Только вот как?
Леня завозился, переворачиваясь на другой бок, и я уже не видел его лица. Жаль. Он очень красивый, был бы еще не таким тощим – цены б ему не было.
- Олег.
Сначала я подумал, что мне показалось, но он снова позвал меня, не откидывая одеяла. Я вновь присел на корточки перед его кроватью, опираясь локтями на самый край простыни.
- Да?
- Ты вправду выписываешься?
- Да.
- Жаль... То есть хорошо, конечно, - он торопливо поправился. – Но... Мне не хотелось бы, чтобы ты уходил...
Я коснулся пальцем кончика его носа:
- Я буду тебя навещать.
- Я вовсе не это имел в виду! – он сердито вскинулся. Я рассмеялся, садясь рядом с ним. – Что? – прозвучало почти обиженно.
- Ты такой забавный, когда злишься.
- Олег!
- Да?
- Не дразнись!
- И в мыслях не было!
- Олег!
Честно признаюсь, мне нравилось, как он произносит мое имя. Чуть-чуть картавый звук «л», который звучал похожим на «в» и «й» одновременно, немного невнятное «р»... Это не отталкивало, напротив, становилось его изюминкой, отличало его от других и безумно мне нравилось. Он замер, когда я погладил его щеку, только светлые глаза едва заметно потемнели.
- Олег?
- Да?
Леня сидел с таким лицом, что меня снова разобрал смех. Про такое говорят «и хочется, и колется» - ему нравились мои прикосновения, я это видел, но он был не рад этому, напротив...
- Олег... – тихо. – Если это для тебя всего лишь сюжет очередного рассказа... Не надо.
- Да нет, - я пожал плечами, задерживая пальцы у его уха. Сегодня – я только что заметил – он вставил в мочку ушка сережку, крохотный прозрачно-зеленый «гвоздик». Ему идет... Камушек блеснул в рассеянном свете, когда он всем телом потянулся за моей рукой. Покраснел, снова замирая:
- Олег...
Я усмехнулся, привлекая его к себе. Вспомнил давние слова Ани, как наяву: «Он легко влюбляется. Будь с ним осторожен, не разбей ему сердце». И мой демонстративно равнодушный ответ: «Еще кто кому что разобьет». А теперь это самое сердце билось через двойной слой кожи и ткани и грозилось выпрыгнуть из груди. Он прижимался ко мне, пряча лицо у меня на плече, и тонкое тело чуть вздрагивало в такт биению сердца, как будто отсчитывая доли мгновения. Только непонятно, до чего.
- Потом, после выписки... Ты придешь ко мне? – мне показалось, что я сказал это почти мысленно, но он услышал. Кивнул, прижимаясь ко мне крепче:
- Если ты позовешь.
- Я зову сейчас.
- Тогда я приду.
На ужине мы сидели в разных концах немалого зала, но как только он пришел в палату – я вернулся раньше, – он юркнул ко мне под бочок, пряча смущение в темноте под одеялом. Костлявый и жилистый, он мерз гораздо больше меня и по вечерам хотел только согреться, пусть и в моих объятиях. Только впервые он пришел так быстро и так явно демонстрировал свою цель. Поселенный за время ужина старичок-сердечник удивленно наблюдал за тем, как он устраивается рядом со мной, причем я при этом молча улыбаюсь. Он затих почти сразу, а я еще долго полулежал, строча в тетрадочку очередную зарисовку. Эта обещала быть гораздо длиннее, чем предыдущие...
Моя последняя ночь в больнице. Надсадное дыхание соседа разрушало привычную уже тишину: Леня дышал почти неслышно, и я частенько пугался, думая, что с ним что-то случилось, когда угадывать его дыхание приходилось исключительно по едва уловимым движениям одеяла. А сейчас он дышал мне в ключицу, а я обнимал его, как любимую игрушку; он не возражал. Спать хотелось меньше всего, однако ничего другого не оставалось. Давно прошел вечерний обход, ушли все, кроме дежурного врача, сопел в две дырочки новый сосед и мерно дышал Леня, пригревшийся в моих объятиях. За окном бесновалась вьюга, и непогода грозила затянуться, однако мне почему-то было, мягко говоря, наплевать. Неожиданно острый больничный запах не перебивал чуть терпкий, но приятный запах Лени. Пахло апельсином, немножко лавандой и медом... Тонкое тело чуть вздрагивало в такт биению сердца. У него, похоже, были действительно какие-то проблемы с сердцем – я слышал его стук даже на расстоянии около метра. А уж так, когда его «моторчик» отдалялся только тонким слоем кожи...
Я судорожно сглотнул, обещая сам себе: я выдержу.
Только вот что я выдержу?
То ли долгие недели без него, то ли... То ли то, что как раз таки без него мне будет невыразимо больно существовать.
Ха. Перевоспитавшийся самоубийца-неудачник, называется! В самом деле, я глубоко жалел об этой попытке. Так легко вдруг стать оптимистом, если появляется цель в жизни... Вот она, дремлет рядом. Леня. Леонид Рябов, если не ошибаюсь... А ведь я тоже Рябов. Олег Вячеславович... Забавно...